В начало » ЛЮДИ, СОБЫТИЯ, СУДЬБЫ » Д.А. Быстролётов - советский разведчик-нелегал


Д.А. Быстролётов - советский разведчик-нелегал

Отрывок из книги Н. Шварёва “Разведчики нелегалы СССР и России”:

Дмитрий Александрович Быстролётов родился в местечке Ачкор близ Севастополя в 1901 году. В 1915—1917 годах учился в Морском кадетском корпусе, участник Первой мировой войны. В составе 2-го флотского экипажа принимал участие в десантных операциях на кавказском театре военных действий. В 1918 году — вольноопределяющийся морских сил Добровольческой армии. В 1919 году дезертировал, бежал в Турцию. Служил матросом на судах пароходных компаний. В Стамбуле с отличием окончил колледж для европейцев-христиан. Учился на юридическом факультете Украинского университета в Праге. В 1923 году вступил в «Союз студентов — граждан СССР», получил советское гражданство. Выполнял поручения резидента ИНО ОГПУ в Праге П.М. Журавлева. Успешное выполнение заданий в области технической и экономической разведки, а также активное участие в «Союзе студентов» позволили резиденту рекомендовать Быстролётова руководству ИНО.

В апреле 1925 года в качестве делегата 1-го Всесоюзного съезда пролетарского студенчества находился в Москве, где встречался с начальником ИНО ОГПУ А.Х. Артузовым и его помощником М.С. Горбом, от которых получил предложение работать на советскую разведку.

По возвращении в Прагу работал регистратором, затем экономистом информационного отдела торгпредства СССР в Чехословакии. Эта работа была легальным прикрытием его разведывательной деятельности. Провел несколько ценных вербовок, в 1927 году привлек к сотрудничеству секретаря посла Франции в Чехословакии, через которую получил доклады посольства и шифры французского МВД.

В 1928 году закончил обучение в Пражском университете и получил диплом доктора права по специальности «Право и экономика торговли нефтью». Инсценировал отъезд за границу, перешел на нелегальное положение под псевдонимом Андрей. В 1930 году по предложению Н.Г. Самсонова, «легального» резидента в Германии, переехал в Берлин. Тогда же был зачислен в штат ИНО ОГПУ. В Берлине был зарегистрирован по греческому паспорту. Вслед за этим возглавил группу нелегалов-вербовщиков. Общее руководство такими группами осуществлял помощник резидента Б.Я. Базаров, действовавший под псевдонимом Кин.

Группа Быстролётова занималась технической, экономической, военной и политической разведкой в различных странах мира. В качестве нелегала Андрей выезжал в Англию, Францию, Австрию, Германию, Голландию, Швейцарию, США, Италию под именем голландского художника Ганса Геллени, венгерского графа Ладислава Перельи де Киральгаза, американского гангстера Джо Перрели, бразильского бизнесмена, японского агента, английского лорда.

В 1930 году Быстролётов принял участие в разработке шифровальщика британского МИДа капитана X. Олдхэма (Арно). В течение трех лет от Арно были получены английские шифры, еженедельные сборники шифротелеграмм МИДа, другие секретные документы. В 1933 году Арно был уволен из МИДа и вскоре погиб при невыясненных обстоятельствах. В 1930— 1936 годах Быстролётов получил германские шифры и установил оперативный контакт с сотрудником военной разведки Франции. От последнего были получены австрийские, итальянские и турецкие шифрованные материалы, секретные документы нацистской Германии.

Одновременно в 1931—1935 годах по чужому паспорту Быстролётов учился в аспирантуре медицинского факультета Цюрихского университета и получил диплом доктора медицины по специальности «Акушерство и гинекология». В Берлине и Париже он также обучался в Академии художеств.

А теперь, мне кажется, будет весьма актуальным привести некоторые фрагменты его разведывательной деятельности и отдельные отрывки из его книг.

«Жизнь "по ту сторону" начинается с паспорта. Мне в жизни, — пишет Дмитрий Александрович, — пришлось выступать в разных ролях: наглого гангстера из Сингапура и японского шпиона, веселого добряка венгерского графа и надменного английского лорда. И для каждой из этих ролей, прежде всего, нужен был паспорт.

Бумаги графа мне купили, и, единственное, что от меня требовалось — это внимательно проштудировать книг пятьдесят по истории, литературе и искусству Венгрии, сфотографироваться на венгерских курортах и тщательно изучить внешние приметы местного быта, а также понаблюдать за характерными особенностями поведения аристократов на скачках, на различного рода представлениях в театрах и в церкви.

Английский паспорт мне выдал сам министр иностранных дел сэр Джон Саймон: он видел меня несколько раз. Этого было достаточно, чтобы многоопытный старик, сэр Джон, признал во мне человека из своего непосредственного окружения.

А вот как я приобрел паспорт американского гангстера. Перед войной в Европе существовал порт на правах вольного города, где во главе консульского (дипломатического) корпуса стоял величественный джентльмен, во внешности которого каждая мелочь — от монокля в глазу до белых гетр — подчеркивала его принадлежность к неприступному миру безупречного консерватизма. К нему меня направили потому, что нашей разведке стало известно: его превосходительство генеральный консул Греции на самом деле жулик и крупный агент международной банды торговцев наркотиками. Звали его Генри Габерт, и был он сам родом из солнечной Одессы.

Лакей почтительно впустил меня в дом и доложил. В углу обширного кабинета за огромным столом сидел консул. Он величественно кивнул мне и принялся что-то писать. Я сел на краешек стула. Он заговорил по-английски: "Что угодно?" "Ваше превосходительство, — начал я тоже по-английски, — окажите помощь соотечественнику: у меня украли портфель, а в нем — паспорт". "Ваше имя?" Я назвал имя без национальности. Габерт нахмурился. Я вынул пузатый конверт с долларами: "Для бедных этого города, ваше превосходительство!" "Я не занимаюсь благотворительностью, это не мое дело. Кто-нибудь знает вас в нашем посольстве? Нет? Я так и думал. Слушайте, молодой человек, все это мне не нравится. Езжайте куда хотите и хлопочите о паспорте в другом месте. Прощайте!"

"Неужели сорвалось? Надо рискнуть! — подумал я. — Ну, вперёд". Я вдруг шумно отодвинул письменный прибор, разложил на столе локти и, нагло уставясь на оторопевшего джентльмена, захрипел грубым баритоном на лучшем американском блатном жаргоне: "Я еду из Сингапура в Женеву, понятно, а?" Габерт изменился в лице, молчал, обдумывая перемену ситуации. Наконец ответил: "Из Сингапура в Женеву короче ехать через Геную!" Я вынул американскую сигару, закурил и процедил: "Короче, но опасней для меня и для вас, консул".

Габерт побледнел. Пугливо оглянулся на дверь и прошептал: "В Сингапуре недавно случилась заваруха..."

Действительно, об этой заварухе тогда писали все газеты: днем в центре города выстрелом в затылок убит английский полковник, начальник сингапурской полиции. Убийца скрылся, а позднее выяснилось, что он американец, торговец опиумом и японский шпион и что полковник напал на его след. "Вы знаете, кто стрелял в офицера?" — "Об чем вопрос!" — "Кто же?" "Я", - ответил я.

На лбу его превосходительства выступил пот. Монокль выпал. Дрожащей рукой Габерт вынул платок и стал вытирать лицо.

"Чего пудрить мозги, — зарычал я. — Таких разговоров я не люблю, понятно? Мне надо липу, и притом враз: ночью выезжаю в Женеву, а там загребу от наших липу на бетон, поняли? Вашу вшивенькую кончаю, а с той сматываюсь в Париж и Нью-Йорк. Да вы не дрейфьте, консул, ей житухи-то будет не более как двое суток. Здесь сквозану по-чистому, а из Женевы дам телеграмму для вашего успокоения".

Габерт, закусив губу, вздохнул и принялся заполнять паспорт. "Давайте и короля, — потребовал я, получив в руки новенький паспорт. — И чтоб с ленточкой, по полной форме!"

На столе генерального консула стояла красивая рамочка с фотографией короля Греции, увитая национальной лентой.

"Короля я положу в чемодан на самый верх для таможенников, пусть прочувствуют, гады!"

Габерт с ненавистью посмотрел на меня и молча протянул мне портрет. Я вынул из кармана пистолет, положил его на стол перед консулом, рамку с ленточкой бережно спрятал в карман пиджака, пояснив: "Ну, теперь король в кармане, а бухало (пистолет. — Н.Ш.) на теплом месте. Пора обрываться".

Консул вышел из-за стола, чтобы проводить меня к выходу. "Позвольте поблагодарить ваше превосходительство за великолепную помощь бедному соотечественнику!" — почтительно пропел я самым нежнейшим голоском. — Наша страна может гордиться такими представителями!" "Я польщен вашим приходом, сэр!" До двери остался один шаг. Вдруг консул полоснул меня вопросом на чистейшем русском языке: "Вы из Москвы?" Он впился мне в глаза. "А? — не сумел от неожиданности удержаться я. — Я не понимаю по-польски! Что вы изволили сказать, ваше превосходительство?" Консул прижал пальцы к вискам: "Простите... Это от переутомления... Прощайте, сэр!"

Так гангстер помог сингапурскому убийце прочно укрепиться на европейской почве. Я съездил в Женеву и оттуда дал консулу телеграмму, а потом с этим паспортом жил много лет, удачно провел не одну операцию.

За время работы за кордоном один мой "знакомый" успел познакомить меня со многими агентами других разведок.

Об одном матером французском разведчике стоит сказать особо. Лемуэн был зловещего вида старик, торговец чужими кодами. Мы часто с ним встречались. Он угощал меня вином и устрицами и все старался заманить на французскую территорию. Нехотя, ради установления дружеских отношений с японской разведкой, он продал мне несколько очень нужных шифров: шли предвоенные годы, информация была крайне необходимой.

Тогда же произошло знакомство с любовницей румынского генерала, который снабжал своих французских хозяев интересной для нас информацией касательно СССР и Румынии.

Как я мог втереться к ней в доверие? Деньгами, ссылкой на Японию, которая хранит тайны, как могила. Ну и своей молодостью: генерал-то, знаете, был весьма поношенным стариком, а убийца из Сингапура — элегантным наглецом в расцвете сил. Такие нравятся многим женщинам, в том числе и курьерам между Бухарестом и Парижем.

За столиком с шампанским во льду мы, вероятно, казались весьма живописной парой — она в глубоко декольтированном платье, я во фраке. Мы шептались, как юные влюбленные. "Если вы меня предадите, то будете убиты, как только высунете нос из Швейцарии", — говорила она мне в ухо, сладко улыбаясь. Я улыбался еще слаще и шептал ей в ответ: "А если вы меня предадите, то будете убиты вот здесь в Цюрихе, на этой самой веранде, над синей водой и белыми лебедями".

Вскоре я вернулся в Москву, меня ждала научная работа. Но меня не отпустили из разведки — война уже стояла у порога, отдыхать разведчику было совсем некогда.

Я был вызван к наркому. Начальник разведки доложил решение: направить меня в Антверпен, где я вступаю в бельгийскую фашистскую партию, оттуда еду в Конго и покупаю там плантацию или торговое дело. Затем в Южную Америку, где в Сан-Пауло у гитлеровцев имеется большой центр. Там я перевожусь из бельгийской в немецкую нацистскую партию. Задвигаюсь как фанатик-активист. Перебираюсь в Германию и остаюсь там на все время войны как наш разведчик, работающий в Генеральном штабе рейхсвера. Нарком взял синий карандаш и поперек доклада написал: "Утверждаю". Вышел из-за стола и сказал: "Ни пуха, ни пера! Родина и Сталин вас не забудут! Мы даем вам в руки лучшую разведывательную нить, которую имеем, цените это! Будьте достойны такого доверия". Обнял, трижды поцеловал, крепко пожал руку на прощание.

Из приказа ОГПУ

Совершенно секретно.
17 ноября 1932 г.

За успешное проведение ряда разработок крупного оперативного значения и проявленную при этом исключительную настойчивость наградить Быстролётова Д.А., сотрудника ИНО ОГПУ, боевым оружием с надписью: "За беспощадную борьбу с контрреволюцией".

Заместитель председателя ОГПУ Балицкий /подпись/»

«Готовясь к войне с Советским Союзом, гитлеровцы немало усилий и денег потратили на получение информации о положении в нашей стране. В Германии было организовано несколько разведывательных центров. Один из них был замаскирован в управлении германского треста химической промышленности.

В качестве технического работника, хранителя и зоркого надсмотрщика к центру была приставлена немолодая женщина, в детстве тяжело изувеченная в автомобильной аварии, лишенная семейной жизни и крайне озлобленная. Весь пыл души она обратила на фанатичное служение фюреру. Эта эсэсовка была как бешеный пес, рычащий на каждого приближающегося к заветной двери. Приручение этого опасного животного и было поручено руководством мне.

Падать на колени и клясться в любви тут было бессмысленно — отталкивающая внешность не позволяла ей верить в столь грубую ложь. И я начал издалека. При первом же веселом разговоре легкомысленный граф признался, что точно не знает, кто такой Адольф Гитлер — кажется, адмирал или профессор, что ли ... "Пес" ужаснулся. Его заинтересовало, на какой же почве может расти такое чудовищное богохульное невежество? Выяснилось: на почве богатства и лени. "Пес" смекнул, что граф от природы не дурак и, если его обработать, он может стать полезной для Германии пешкой.

"Пса" охватило желание сделать из легкомысленного балбеса настоящего человека. И "пес" принялся за дело. Сначала возникла привычка. Потом привязанность. Наконец, любовь. Но какая! Кровожадные "псы" умеют любить, это я увидел сам... А все должно было закончиться естественным финалом — браком. Нужно было только до венчания для упорядочения денежных средств графа помочь ему кое-каким советом по части химической промышленности, в которую граф по своему легкомыслию вложил деньги. И еще помочь спекульнуть на бирже... И еще, еще...

Вербовщик ведет сразу несколько дел, он рискует не только собой, но и теми, кто уже начал для нас работать. Начальником нашей вербовочной группы был человек богатырского роста и сложения, очень образованный, венгр по национальности. Это был революционер-интернационалист. Мы звали его Тэдом. (Теодор Малли, который привлек к сотрудничеству Кима Филби, расстрелян во время ежовщины. — Н.Ш.)

Когда получение материалов от завербованного налаживалось, наша вербовочная бригада передавала нового агента другой бригаде — эксплуатационной. В те годы около богатых американских туристов в Италии и Франции постоянно терся юркий итальянец по кличке Винчи, торговец фальшивыми антикварными вещичками (в Италии существует целая промышленность, изготавливающая эту поддельную старину на потребу богатым невеждам из-за океана). В этом человеке с потертым чемоданчиком в руках самый зоркий глаз не смог бы распознать советского генерал-майора, начальника эксплуатационной группы. Звали его Борисом.

Словом, я сдал прирученного "пса" нашему торговцу фальшивыми драгоценностями. Потом граф успел уехать в свой замок для подготовки к свадьбе и вдруг — о, ужас! — случайно погиб на охоте: опечаленный синьор де Винчи показал невесте газеты с некрологом в траурной рамке. Несчастную еле спасли... Да, "псы" умеют любить! А разведчики умеют требовать работы от тех, с кем они связаны. Впрочем, все прошло нормально, только неутешная невеста-вдова навсегда оделась в траурные платья.

В качестве лорда я появлялся на сцене только в моменты смертельной опасности, не иначе.

Однажды в Берлине мне приказали срочно съездить в фашистский Рим и доставить оттуда в гитлеровскую Германию армейский газозащитный комбинезон и ручной пулемет. Через две границы!! Хрустящий комбинезон защитного цвета и пулемет (правда, без приклада). Это было очень серьезное и опасное поручение. Я вызвал Пепика и Эрику, своих молодых помощников, руководить операцией взялся Тэд, а к нему в помощники вызвался Борис.

Утром в Риме к вагону люкс экспресса Рим — Берлин явились хорошенькая монахиня и служитель из американской больницы. Они под руки вели скрюченного больного, укутанного с головой так, что из пледов торчал только желтый трясущийся нос. За этой троицей шел вышколенный молодцеватый слуга, который небрежно нес в руке элегантный, на вид полупустой саквояж, а на плече — высокую брезентовую, обшитую кожей сумку, из которой торчали металлические концы клюшек для игры в гольф. Сестра по-итальянски с английским акцентом объяснила проводнику вагона, что больной — сумасшедший лорд, страдающий буйными припадками. Он кусается, но укусы безопасны, безумие через слюну не передается, надо только беречь глаза. Припадки могут начаться от резкого стука и дребезжания.

Монахиня сунула проводнику такую пачку лир, что, взглянув, тот охнул и бросился обвязывать чистыми полотенцами все дребезжащие предметы в купе: стаканы, графины, ночной горшок. Лорда бережно усадили и заботливо прикрыли еще одним пледом, больничный служитель сел с одной стороны, монахиня — с другой. Служитель уставился на лорда, как охотничья собака, а монахиня открыла Евангелие и стала шепотом читать, отсчитывая страницы на четках.

Наша затея была психологической атакой, весь расчет строился на том, что ни итальянские чернорубашечники, ни швейцарские жандармы, ни гитлеровские эсэсовцы, пораженные необычным видом его «лордства», не обратят внимания на саквояж с клюшками, они будут смотреть только на лорда, который кусается!

Так и случилось: на границах проводник еще издали шипел представителям власти: "С-с-с!" — и, захлебываясь, рассказывал о необыкновенном больном, монахиня молилась не поднимая глаз, служитель сидел в позе пса, готового ринуться на добычу.

В Цюрихе явился невысокий юркий врач в белом халате. Молча сделал больному инъекцию, молча выслушал доклад монахини и удалился. На немецкой границе эсэсовцы только рты раскрыли: "Настоящий лорд?" — "Вот его паспорт!" — "И кусается?! " — " Как собака!" — " Герр Готт! Доннер веттер нох маль!"

Наша смерть на цыпочках прошла мимо, даже не взглянув на кончик дула пулемета...»

Есть в работе Д. Быстролётова один эпизод, который по сию пору приводит в изумление профессионалов. Это высший пилотаж во внешней разведке.

А предыстория такова. В начале 30-х годов на Запад бежал высокопоставленный советский чиновник по фамилии Беседовский. Он выпустил книгу, в которой упомянул об одном серьезном промахе нашего посольства в Париже: «1928 год. В полпредство пришел посетитель с желтым портфелем и едва ли не с порога предложил купить у него за 200 тысяч франков коды и шифры Италии. Причем в будущем гость пообещал за те же деньги сообщать о всех очередных изменениях шифров и кодов. Можно себе представить, как обрадовался полпредский товарищ, особенно когда убедился в подлинности предлагаемых документов. Однако, проверив и сфотографировав их, он вернул коды и шифры посетителю со словами: "Это фальшивка. Убирайтесь вон, иначе я вызову полицию"».

Возможно, наш работник считал себя хитрецом: мол, и деньги сэкономил, и шифры добыл. Однако когда книгу Беседовского прочитали в Москве, то решили по-другому. Быстролётов был немедленно вызван на родину. Вот как он сам вспоминал об этом: «На Лубянке А. Слуцкий мне подал книгу, открытую на нужной странице. На полях карандашная отметка: "Возобновить".

Я пожал плечами:

— Дураки, конечно. Но причем здесь я?

— А вы прочли слово "возобновить" на полях?

— Прочел.

Абрам сделал внушительную паузу.

— Писал Сталин. Это приказ. Сегодня ночью уезжайте обратно, найдите этого человека и возобновите получение от него тех же материалов.

Я раскрыл рот от удивления.

— Где же его искать?

— Ваше дело, Андрей.

— Да ведь о нем только и известно, что он небольшого роста с красным носом. На земном шаре таких миллионы.

— Возможно.

— Как же его искать?

— Если бы мы знали, то обошлись бы без вас. Приказ понят? Выполняйте! Денег получите без ограничения, время — ограничено: полгода. Желаем вам удачи и успеха.

В Женеве на берегу озера сел я на скамейку и принялся не спеша кормить прекрасных белоснежных лебедей».

Несколько недель Д. Быстролётов «кормил замечательных лебедей». Он думал. За всю работу свою Дмитрий Александрович ни разу не воспользовался пистолетом. Оружие нелегала — острый аналитический ум, твердая воля, способность принимать неожиданные решения. Искал варианты. Самым простым было послать надежных людей, владеющих фотокамерами, по всем итальянским посольствам с поручением снимать чиновников небольшого роста. Послал. Опять целыми днями сидел на берегу озера: продумывал другие варианты, вычислял, сомневался, искал. Среди двух с половиной миллионов человек ему предстояло обнаружить одного, о котором было известно, что он коротышка, у него красный носик и что три года назад его надули в советском посольстве.
Короче говоря, спустя два месяца Быстролётов нашел Носика и, выдав себя за американца, работавшего на японскую разведку, пригласил его к сотрудничеству. Все умозаключения, к которым пришел Андрей во время «кормления лебедей», блестяще подтвердились: Носик был всего лишь передаточным звеном в торговле шифрами, организованной министром иностранных дел Италии графом Чиано, женатым, кстати, на дочери Муссолини. Спустя некоторое время Носик, он же отставной офицер швейцарской армии по фамилии Росси, на одной из встреч продал Быстролётову итальянские шифры.

Дмитрий Александрович рассказывает о методах вербовки иностранной агентуры: «О Носике, который торговал итальянскими шифрами, я уже рассказал. Потребовалось не очень много времени, чтобы его обнаружить и установить, где бывает. Однажды вместе с приятелем мы пришли в бар, где Носик обычно пил виски.

Людей было мало, и, когда мой друг занялся болтовней с красивой американкой, я уверенно опустился в кресло рядом с Носиком.

— А ведь мы знакомы! — начал нагло я, раскрывая золотой портсигар.

— Что-то не помню! — удивился Носик, но сигарету взял. — Кто же нас познакомил?

— Не кто, а что, синьор, — ответил я. Сделал внушительную паузу и прошептал Носику в загорелое ухо: — Итальянские шифры!

Он вздрогнул, но сразу овладел собой:

— Эмиль, плачу за обоих! Выйдем, месье. На улице очень крепко сжал мне локоть.

— Локоть здесь ни при чем, а стреляю я отлично, — ответил я со смехом. — Будем друзьями! Я знаю, что у вас бывает товар, а у меня деньги. Повторяю, давайте будем друзьями!

Носик оказался отставным офицером швейцарской армии, итальянцем по национальности, с большими связями в Риме и в Ватикане: его дядя был кардиналом. Работать с Носиком было скучно. Получив пачку денег, он, прежде всего их нюхал и спрашивал:

— Настоящие?

— Конечно, — возмущался я.

— Ну, и дураки же ваши японцы! — Я тогда играл роль японского шпиона. — Напишите им, чтобы они поскорее начали печатать доллары, с их тонкой техникой это получится великолепно! Платите мне не 200 000 настоящих франков, а 1000 000 фальшивых долларов — и мы будем тотчас квиты!

Но плохо было то, что этот мужик шел на риск по мелочам. Однажды в Англии мы высадились с парохода, и пошли в группе пассажиров первого класса. Был туманный вечер, кругом стояли бобби с собаками и фонарями на груди. Вдруг из штанов Носика покатилось что-то белое. Я замер. Бобби скромно потупили глаза, леди и джентльмены тоже. Носик спокойно нагнулся и сунул белый моток себе в носок. "Брюссельские кружева! — пояснил он мне. — Везу для приработки!"

Я едва не побил его... А потом он чуть не застрелил меня, я спасся случайно.

Носик был не государственный работник и патриот, а авантюрист-одиночка, и злоба в нем взяла верх над расчетом. Он продал новые шифры сначала японцам в Токио, а потом мне в Берлине. По списку купивших государств установил, что я — советский разведчик. Побелел от злобы: выходило, что мы удачно перехитрили его второй раз! Начал убеждать меня немедленно поехать к нему в Швейцарию, где на следующий день он сможет познакомить меня с графом Чиано и его женой Эддой Муссолини. Я согласился. Вечером мы сели в его машину и понеслись на юг.

Шел проливной дождь. Сквозь полосы воды мы мчались как вихрь, обгоняя попутные поезда. Оба молчали. На рассвете прибыли в Цюрих. Остановились перед большим темным особняком на горе Дольер. Носик открыл ворота, входную дверь. Зажег свет. Роскошный вестибюль был пуст, на статуях и картинах лежал слой пыли, мебель была в чехлах. Я сразу почуял ловушку.

Носик начал раздеваться. Я стал перед зеркалом так, чтобы следить за каждым его движением — он старался зайти мне за спину. Пистолет я держал в кармане. Патрон был в патроннике. Я видел, как с перекошенным от злобы лицом он стал вынимать пистолет из кобуры под мышкой. Решающий первый момент был у меня, но стрелять не пришлось: на улице коротко и сильно рявкнул автомобильный сигнал — город просыпался, начиналось движение. От неожиданности Носик вздрогнул. "Дурак, — сказал я. — Это мои товарищи подъехали и дали мне сигнал: если через десять минут я не выйду, то они ворвутся сюда и без лишнего шума сделают из вас отбивную котлету. Мы сильнее. Поняли? Повторяю: не валяйте дурака! А еще разведчик, ха-ха! Целую ночь ни разу не обернулись и не заметили, что за нами от самого Берлина мчалась вторая машина!"

Носик заныл насчет денег, я обещал добавку и счастливо выбрался из особняка. Запомнил номер дома и улицу. Особняк стал исходной точкой отсчета и для выяснения личности Носика. И его связей. Так Носик из-за раздражения допустил ошибку и поймал в ловушку самого себя. Это иногда бывает!»

Как-то Дмитрия Александровича спросили: «Довольны ли вы своей работой?»

— Доволен ли?.. Да я просто не мог бы жить без нее! И знаете почему? Когда глаза пробегают по заглавиям на разных языках, то в голове параллельно двигается волшебная лента воспоминаний. Ведь во всех этих странах я когда-то бывал. И пережил там много такого, чего забывать просто нельзя...

Дмитрий Быстролётов владел двадцатью иностранными языками. В 1937 году, после многолетнего пребывания за рубежом на нелегальной работе, вместе с женой приехал в Москву. Работал в центральном аппарате разведки. 25 февраля 1938 года был уволен из НКВД и переведен во Всесоюзную торговую палату на должность заведующего бюро переводов. Все, казалось бы, шло нормально.

Но в ночь на 18 сентября 1938 года был арестован по обвинению в шпионаже и связях с расстрелянными к тому времени Н.Г. Самеоновым и Теодором Малли, а также невозвращенцем И. Рейссом. Приговорен 8 мая 1939 года к 20 годам ИТЛ. Заключение отбывал в Норильском, Красноярском и Сибирском ИТЛ. В1947 году был доставлен в МГБ СССР, где ему были предложены амнистия и возвращение в разведку. Он отказался от амнистии, потребовал повторного суда и полной реабилитации. После этого три года содержался в одиночной камере специальной тюрьмы «Суханово», заболел психическим расстройством. Был отправлен на каторжные работы в Озерлаг и Камышлаг. В 1954 году был освобожден. Реабилитирован в 1956 году.

Работал во Всесоюзном НИИ медицинской и медико-технической информации Минздрава СССР научным консультантом, с 1957 году — во Всесоюзном институте научной и технической информации переводчиком в области биологии и географии, с ноября 1958 года — языковой редактор реферативного журнала Академии наук СССР.

В 1968 году распоряжением председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова Быстролётову была возвращена ранее конфискованная квартира. От пенсии он отказался. В1963 году в нескольких номерах журнала «Азия и Африка сегодня» опубликовал серию очерков «История одного путешествия — африканские путевые заметки голландского художника».

В заключение следует отметить, что Дмитрий Александрович Быстролётов вернулся в Москву почти через двадцать лет полным инвалидом. Здоровье было подорвано. Последние годы он сильно болел. 3 мая 1975 года Дмитрий Александрович Быстролётов скончался.

И, наконец, последнее. Свой очерк мне хочется закончить отрывком из письма З.С. Амдура, опубликованного в свое время в прессе. Автор отбывал срок в лагере вместе с Д.А. Быстролётовым.

«...Мое знакомство с Дмитрием Александровичем, — пишет Амдур, — началось примерно в сентябре 1940 года на этапном лихтере, когда нас вывозили из Норильского каторжного лагеря как заключенных, "не поддающихся восстановлению в условиях Крайнего Севера".

Д. Быстролётов был очень красивым мужчиной, с умными голубыми глазами, мягкой улыбкой, при которой появлялись ямочки на щеках. Отличный рассказчик — с неторопливым и негромким голосом, четкой дикцией и правильной русской речью высококультурного человека. В эмоциях проявлял крайнюю сдержанность. Его рассказы даже о весьма деликатных обстоятельствах жизни были лишены и тени похабщины. В лагере держался с большим достоинством.

Наше знакомство с Д.А. Быстролётовым продолжалось до 1946 года, когда я был освобожден из-под стражи и отправился в ссылку. В Сусловском отделении Сиблага мы расстались навсегда».


PS:

Дмитрий Быстролётов (Толстой)

НЕСКОЛЬКО ШТРИХОВ К АВТОПОРТРЕТУ

По-настоящему моя личная история начинается задолго до моего рождения, лет сто назад, когда на Северном Кавказе из русских армейских частей, по мере оттеснения кавказцев с плодородных земель к югу, в горы, стало образовываться Линейное казачье войско, слившееся затем в одно Кубанское войско с ранее переселенными с Украины запорожцами. Оседавшие на землю полки образовывали округа, а казачьи сотни давали начало станицам. Солдат из армейских драгунских полков назначали принудительно, господ офицеров принимали по желанию. И те, и другие шли в казаки охотно: солдаты получали землю и освобождались от крепостной зависимости, а офицерам обеспечивалось привольное житье и большая свобода действий, чем у мелких помещиков в Средней России. Цепочки станиц тянулись от одного моря до другого, и поэтому получилось, что чем севернее линия, тем она старше, почетнее и "аристократичнее". Конечно, служить в Кубанском полку было не столь почетно, как, скажем, в Черноморском или Уманском, но все же лучше, чем в Хоперском, да и станица Новотроицкая так вольготно раскинулась на Урупе, что лучшего места для спокойного житья и не придумаешь.

После окончания Отечественной войны юнкер Иван Быстрое из мелкопоместных дворян Орловской губернии вместе со своим драгунским полком из Парижа попал на Кавказ, где в тридцатых годах, осев на кубанской земле, получил за лихую езду кличку Быстролёта и стал сотником Быстролётовым, а затем женился на Нине, сестре приятеля своего, богатого осетинского князька и поручика российской службы Темирбека Султановича (или Терентия Степановича) Шанаева. Сотник был белобрысым добродушным детиной, звезд с неба не хватал, но службу нес исправно и дослужился до полковничьего чина. Маленькая черненькая Нина оказалась душевнобольной, родила сына и умерла внезапно, связанная веревками за буйство по рукам и ногам. За ней в роду остались кличка Оса и дурные воспоминания и, что хуже всего, потянулась линия дурной наследственности.

Погоревав дня три, вдовец женился на русской тихой и милой девушке. Детей у полковника осталось трое - две белобрысые девочки от русской жены и один черненький беспокойный мальчик Дмитрий от Осы. Весь в мать, как говорили родственники. В шестьдесят пятом году Николаевское училище гвардейских юнкеров в Петербурге было преобразовано в Кавалерийское училище, и Дмитрий Иванович решил во что бы то ни стало поступить туда, хотя казачья сотня там была сформирована позднее, а под боком, в Новочеркасске и Ставрополе, имелись казачьи офицерские училища. У Дмитрия был нрав как у взбалмошной матери: сказал - значит, так и будет. Но не вышло! Практикуясь в верховой езде, он затеял сумасшедшую гонку через изгороди из навоза и сухих веток (они в кубанских станицах называются канавами), конь зацепил передними ногами за ветку, всадник перелетел через голову лошади, попал под нее и сломал себе обе ноги. Местный молодой лекарь любил выпивать вместе со своим больным, в результате чего Дмитрий на всю жизнь остался хромым: кости срослись неправильно. Это был тяжелый удар по самолюбию. Образовалась пустота. Тем временем приятели надоумили идти в священники. Это, мол, человеколюбивое дело, ехать никуда не надо, и вывернутые ноги не помешают. Сказано - сделано. Кавказский архиерей рукоположил неудавшегося гвардейского юнкера в священники. Молодой отец Дмитрий получил богатый приход в новой станичной церкви, a тут пошли дети от рыжеватой девицы, его тишайшей жены Елены Стефановны. Жить бы ему да добра наживать, если бы не врожденное беспокойство и непоседливость да не проезжий немец с ящиками книг - умных, в красивых переплетах. На свою беду, скучающий отец Дмитрий заинтересовался, купил два ящика, принялся дни и ночи читать их и стал спенсерианцем, то есть последователем английского философа Герберта Спенсера. При первом же посещении отца благочинного отец Дмитрий объявил, что Бога нет, то есть, по крайней мере, никто не может доказать Его существование. Отец благочинный донес викарию. Тот еще выше. Отца Дмитрия вызвали на суд в консисторию, где сам архиерей заседал в присутствии викария и пожилых духовных отцов.

- Знаешь ли ты, отец Дмитрий, что по избранию Святейшим Синодом я утвержден высочайшей властью и в пределах вверенной мне Кавказской епархии являюсь самостоятельным начальником, подотчетным только Святейшему Синоду и Господу Богу? Отвечай!

- Знаю! - сказал отец Дмитрий и про себя радостно подумал: "Вот сейчас он даст мне слово!"

- Повтори все то, что ты поведал отцу благочинному.

Тут Дмитрий Иванович пустился в пространное изложение содержания всех прочитанных им книг о Спенсере. Но архиепископ медленно поднял руку и указал перстом на дверь: "Изыди!"

Отец Дмитрий был отправлен на покаяние в Соловецкий монастырь сроком на восемнадцать месяцев. Отбыв епитимью, он снова предстал перед своим архипастырем.

- Ну, - строго спросил архиерей, - о чем ты думал, находясь на покаянии? Ответствуй: о чем думал? У отца Дмитрия лицо приняло восторженное выражение.

Он весь рванулся вперед:

- О жеребцах и кобылах, ваше преосвященство!

И скороговоркой, дрожа от боязни, что архиерей не даст ему времени высказаться, изложил свою теорию построения нового казачьего седла, где все преимущества мягкого и удобного английского седла сочетались бы с простотой и прочностью седла армейского.

Наконец его преосвященство пришел в себя.

- Вон, - коротко рявкнул он, а в своем кругу развил свою мысль так: - Я покажу этому сукиному сыну жеребцов и кобыл.

Отец Дмитрий был переведен в заштатные священники, то есть лишен прихода. С этого времени он стал носить подрясники, скроенные как бешметы, и рясы как черкески, а незадолго до смерти отправился фотографироваться в полной казачьей форме при газырях, кинжале и шашке, с лихо сдвинутой набок кубанкой. Этот снимок одобрил следователь Соловьев, роясь на допросе в нашем семейном архиве, сказав: "Удалой казачина! Дед у тебя, Митюха, - сила!"

У Дмитрия Ивановича было трое детей - белобрысые мальчик и девочки и черненькая девочка. Мальчик Гаврик окончил Московский университет и отлично играл на скрипке, девочка Маша рано вышла замуж и прожила тихую и счастливую жизнь. Но черненькая девочка Клава удалась вся в бабушку Осу - маленькая и беспокойная, своенравная и взбалмошная. Она доставила всем немало хлопот, а в первую очередь мне: это была моя мать. Я, ее единственный сын, всю жизнь нес бремя такой наследственности.

Беспокойная Оса после окончания гимназии со скандалом вылетела из родительского гнезда и в девятнадцать лет очутилась сначала в Петербурге, а потом в Москве. Зачем? Она объясняла это страстным желанием получить высшее образование, но я понимал, что на самом деле ее гнала вперед врожденная непоседливость. Она стала учиться на Высших женских курсах по разряду гуманитарных наук. Восьмидесятые годы - время подъема борьбы за высшее женское образование и роста общественного самосознания женщин и их желания как-то бороться за свои права, в какой-то мере играть роль и проявлять свою волю. Молодая Оса, не закончив одни курсы, перешла на другие, переменила города, а потом вообще бросила ученье, потому что с головой включилась в общественную помощь политическим ссыльным. Она стала связной, и, разбирая ее шкатулки после приезда в Москву перед второй Отечественной войной, я нашел в них несколько следов дальних поездок на Север - изделия из моржовых клыков, сумку из крашеной узорной кожи и прочее. Эта деятельность сделала ей имя в кругах революционной и либеральной интеллигенции и сблизила с семьей прогрессивного издателя и краснобая Крандиевского. С его дочерью Настасьей Оса сдружилась на всю жизнь. Именно Настя Крандиевская и подбила Осу поехать с ней вместе в Крым организовывать быт крестьян в деревне Ак-Чора, где владелец, богатый помещик Скирмунт, под влиянием толстовских идей построил для мужиков показательное село - коттеджи, больницу и школу Работа была бесплатная и почетная, и поэтому туда съехалась "передовая" молодежь.

Много и горячо спорили и волновались, наиболее горячие хотели внести какие-то новые черты и в свою личную жизнь. В 1899 году организовалось "Общество охранения здоровья женщин", имевшее цель развития любви женщин к физическим упражнениям и реформу женской одежды. Естественно, что и Настя и Оса надели мужские брюки и шапочки, занимались шведской гимнастикой и объявили себя на английский манер феминистками или суфражистками. Однако этого показалось мало - хотелось бросить вызов посильнее, поярче, погромче. И подружки решили: Оса родит назло всему добропорядочному миру внебрачного ребенка, без пошлого обряда венчания, как доказательство своей свободы, как вызов. О самом ребенке и его последующей судьбе они не думали. Но для выполнения дерзкой затеи нужен мужчина, и Настя предложила своего старого знакомого, бывшего чиновника Департамента герольдии Правительствующего Сената графа Александра Николаевича Толстого, которому надоело протирать брюки в герольдмейстерской конторе, и он решил "заняться делом". Памятуя гениальное изречение Салтыкова-Щедрина: "Дайте мне казенного воробья, я и при нем прокормлюсь", граф поступил в Министерство государственных имуществ и удивительно преуспел на этой ниве, тем более что ему дали в руки отнюдь не воробья.

Это был красивый и милый человек, способный лентяй, любивший в свободное время пописывать стишки. Он даже сотворил роман, и жаль, что черновики стихов охотно разбирали у него друзья, а рукопись романа он забыл в поезде и так не сумел напечатать ни строчки.

- Александр Николаевич - воспитанный и любезный человек, он не откажет молодой даме, а вот если узнает его сестра Варвара Николаевна, тогда быть беде! - захлебывалась Настя, предвкушая авантюру и скандал. Александра Николаевича долго уговаривать не пришлось. Это был галантный мужчина, но когда стали предвидеться роды, об этом, конечно, узнала и Варвара Николаевна Какорина, - дама, что называется, с характером. Однако эффект получился совершенно непредвиденный.

- Повернитесь, милочка, повернитесь еще раз! Так! Теперь сядьте и слушайте. Я о вас достаточно слыхала и теперь вижу сама - у вас действительно есть этот? как это по-русски сказать... elan vital... жизненная сила, которой в нашей линии рода Толстых уже нет. Мы угасаем, милочка, крупные характеры родятся у Толстых других линий. Наша же угасает. Вы поняли меня?

- Пока нет! - скромно опустив глаза, прошептала Оса.

- Ну так вот, я буду говорить кратко: если родится здоровый мальчик, то вы будете получать от меня деньги на его содержание как ребенка Александра Николаевича. С трех лет он будет обучаться иностранным языкам и воспитываться в Петербурге в семье, которую я вам укажу. Его дальнейшую судьбу предопределят последующие успехи. Посредственность вы, милочка, оставите себе, и мы навсегда простимся. Способного и дельного юношу, которому вы сумеете передать вашу жизненную энергию, вы возвратите графу Александру Николаевичу, его отцу.

- Каким образом?

- Граф оформит усыновление со всеми вытекающими отсюда последствиями. Сын моего брата займет в обществе полагающееся ему место. Вы поняли меня?

Первая мысль ускорить усыновление у Осы родилась очень быстро-в 1904 году: она услыхала о новом законе, облегчающем усыновление. В семейном архиве я нашел по этому поводу первое письмо. Но потом Оса отправилась в Маньчжурию на войну и как будто бы забыла о начатом деле, тем более что я жил вдали от нее и ей не мешал.

Потом началась революция, и Оса проводила время в Москве и в Петербурге самым захватывающим образом. Не знаю, по чьей инициативе, но с 1906 года переписка с юристами началась снова: думаю, что сама Варвара Николаевна решила не медлить, а дело оказалось не простым. Год с лишним хорошо оплачиваемые законники вели письменную болтовню на тему - узаконивать или усыновлять? Выяснилось, что узаконить нельзя, надо усыновлять. В 1903 году вышел закон, дозволяющий усыновление собственных внебрачных детей даже при наличии детей, рожденных в законном браке у одной или обеих сторон при их, однако, согласии. Тут-то и оказалась зарыта собака: усыновление означает приобретение прав не только на титул и фамилию, но и на долю в имуществе, и все родственники графа Александра Николаевича разделились на две неравные группы: те, кто по закону не имел права на долю, из соображений высокой гуманности ратовали за усыновление, но те, кто ожидал возможности что-нибудь получить по наследству, отстаивали твердые принципы высочайшей нравственности и категорически возражали. На препирательства юристов ушло четыре года и уйма денег. Наконец на семейном совете Толстых было решено усыновлять. Но тут возникло новое препятствие: все Толстые - дворяне, графы и князья, происходят от одного корня, и мой отец принадлежал к одной из четырех титулованных ветвей, а титулованные дворяне могут усыновлять детей исключительно по императорскому высочайшему указу, в отличие от всех прочих дворян и обывателей Российской империи. Но достаточно было вовремя кое-где шепнуть, и такой указ получить становилось невозможным.

Мир высочайших указов и монарших милостей - это хрупкий мир. Оса не очень-то заботилась о деле. В Пятигорске она познакомилась через петербургских друзей с князем Баратовым, красивым офицером и большим весельчаком. Орлиный нос и роскошная кавказская борода на время заслонили для Осы петербургские дела. Ей даже было некогда выйти замуж.

Моя мать не была красавицей, но в ней поражали ум и живость, а это очень нравится многим мужчинам. За словом в карман она не лезла, в деньгах не нуждалась и пользовалась неограниченной свободой. Мое будущее было обеспечено. Думаю, Оса могла бы выйти замуж и, наверное, сама этого искренно хотела, но мешали непостоянство интересов, непоседливость и вечные увлечения новым. В четырнадцатом году опять началась война, и Оса, конечно, не упустила такую редкую возможность - она отправилась на фронт сестрой милосердия. В пятнадцатом году, я знаю, у нее была романтическая встреча с раненым или заболевшим Баратовым.

Потом курс денег стал падать, а количество рублей, получаемых от Толстых, оставалось тем же. Мы осели в приморском городке Анапе - хлебном, рыбном и фруктовом. Там имела виллу семья де Корваль, в которой я воспитывался.

Оса зимой преподавала в гимназии, летом заведовала санаторием для раненых офицеров. Весной шестнадцатого года мы увидели, что нам нечего есть, и я поплелся на физическую работу. Нужда ударила по всем городам и слоям населения, и неудивительно, что именно в конце шестнадцатого года вдруг опять начали поступать письма от петербургских юристов, хлопотавших об усыновлении. В конце строго делового письма делалась обычно частная приписка с просьбой сообщить о продовольственном положении на Кубани вообще и в Анапе в частности.

В феврале следующего года самодержавие рухнуло. Необходимость испрашивать высочайший указ отпала. Но зато во весь рост встали голод и смятение. Адвокат, пришпоренный разрухой, заторопился: в счет помощи переезду его семьи в Анапу и устройству ее там на временное жительство до окончания революции он сообщил, что его стараниями дело об усыновлении доведено наконец до счастливого конца и при сем препровождаются документы, коими мне не только законно присваивается фамилия отца, но и - "хе-хе!" - право на графское Российской империи достоинство и получение в порядке наследования имущества, в настоящее время, однако, уже не существующего. Письмо было получено дней за пять до Октябрьской революции. Как практическое жизненное явление революция докатилась до Анапы значительно позже, но Оса, проницательная и быстрая, получив документы, сказала: "Не время! Подождет!" - и сунула все в черную кожаную папку-шкатулку.

В двадцать первом году Оса занимала домик по соседству с большим особняком миллионера-скотопромышленника Николенко, где обосновалась ЧК, добивавшая наследие самодержавия и белогвардейщины. Оса сочла за благо переселиться в станицу Николаевскую, где и работала делопроизводителем в сельсовете, чувствовала неусыпное наблюдение за собой и за мной и тысячу раз похвалила себя за то, что не поддалась соблазну переменить мне фамилию. Двадцать пятого октября мое графское Российской империи достоинство обратилось в пепел от одного холостого выстрела "Авроры", но переписка с юристами и документация сохранились и попали на Лубянку в руки следователя Соловьева в той же черной папке.

...Сидя на табуретке и поглядывая на мутный розовый восход, я не удержался от улыбки.

Соловьев в свое время ничего не понял и не обратил на скучные письма никакого внимания. Черная папка и по сей день лежит в архиве ОГПУ, а на вопрос об отце я в первые же минуты допроса, - конечно, уже после обработки молотком, железным тросом и каблуками, - рассказал все честно. "Запишем!" - обрадовался Соловьев и торопливо заскрипел пером. Но на следующую ночь разочарованно объявил: "Гад ты, Митюха! Хотел опозорить настоящего советского графа! Ведь его сам Сталин любит! Нет, браток, тут номер не пройдет, ищи себе другого батьку". Мне было все равно, и я назвал сначала Баратова, потом Скирмунта.

За границей я мог легко взять себе по естественному и формальному праву принадлежащую мне фамилию отца. Но опять удержался. Титул и громкая фамилия требуют позолоты, а сиятельные замухрышки из белоэмигрантов уважения не вызывают. Да и затруднить себе путь к советской миссии, о приезде которой шел слух между матросами, из-за тщеславия было глупо. Я в несколько минут получил от российского консула профессора Гогеля паспорт на имя Хузльта Антонио Герреро для облегчения поступления на "Фарнаибу".

Конечно, я лелеял мысль, что когда-нибудь стану хорошим писателем. Для начинающего фамилия Толстой будет казаться дешевым билетом на Олимп. Эту фамилию успею взять, когда получу признание, не до, а после прихода славы.

Я никогда не раскаивался в том, что не использовал такой возможности. От княгини Долгорукой и из белоэмигрантской литературы я узнал, что в 1918 году в Кисловодске вместе с большой группой петербургских сановников и аристократов был расстрелян граф А.Н. Толстой: белая армия наступала, председатель ЧК колебался, и его жена подделала подпись мужа и пустила в расход этих людей. Но кто этот А.Н. Толстой? Мой отец или только его тезка и однофамилец? Может быть, это Алексей или Андрей и вовсе не Николаевич? Проверить негде. Да и зачем? Отца я не видел и не знаю и в анкетах всегда так и пишу. Это честно, надо только понимать "не знаю" в смысле "лично не встречался". А черная папка надежно погребена в архиве ОГПУ. Аминь...

Трудно справедливо и честно говорить о себе. Но я попробую. Начну с одной на первый взгляд незначительной подробности.

На тринадцатом году жизни я практически без лечения перенес тяжелейшее заболевание скарлатиной. Результат: поражение вегетативной нервной системы, которое на всю жизнь сделало меня физически неполноценным. Встав с постели, я не мог выйти на улицу, потому что зрительное ощущение пространства вызывало приступ сердцебиения и рвоту, а позднее, став рабочим, моряком, бродягой, разведчиком и заключенным, я всю жизнь страдал от расстройства сердечной деятельности, мышечных подергиваний и сосудистых спазмов, хотя всегда и везде физически и умственно работал не хуже, а зачастую и лучше здоровых за счет невероятного напряжения воли. Что другим давалось легко, просто и естественно, мне приходилось выжимать из своего сердца, мышц и мозга только насилием над собой. Люди считали меня здоровяком потому, что я привык скрывать свои недостатки. Окружающие не подозревали, каких усилий мне это стоит. Все, чего я достиг в жизни, было прежде всего добыто волей, воспитанной в муках. Это первое, что я прошу заметить.

Чтобы понять, как рос во мне цепкий и способный к обороне человек, я расскажу один маленький, но характерный случай. Короткое время мне пришлось плавать на гигантском бразильском сухогрузе "Фарнаиба". Команда состояла из разноязычного и многонационального сброда: общее у них было только одно - физическая грубая сила. Я, загнанный судьбой интеллигентный юноша, был среди них как овечка среди волков. Они сразу угадали во мне слабосилие и интеллигентность, то есть то, что особо презирали или ненавидели, а потому все дружно избрали меня мишенью травли. Инстинктом я понял, что сотня жестоких грубиянов может затравить насмерть, если только я не приму меры. Одной из форм травли было бросание в меня кусочков хлеба за завтраком, обедом и ужином.

Обдумав ситуацию, я оставил аккуратный пайковый хлебец сохнуть до состояния камня и в Александрии купил длинный, зловещего вида нож. Когда все было готово, за общим столом я сел против человека, который мне показался наиболее слабым и наименее агрессивным. Сел - и в то же мгновение получил в лоб корку хлеба; ее бросил огромный, как гора, кочегар, сидевший наискосок от меня. "Предупреждаю, - громко сказал я спокойно сидевшему против меня человечку, - еще один выпад, и я выпущу из тебя кишки". - "Я тут ни при чем", - пожал он плечами и принялся уплетать суп. Все засмеялись и подняли головы в ожидании. Краем глаза я видел, как огромный кочегар подмигнул зрителям и снова бросил в меня корку. Тогда я вскочил с дико искаженным лицом, выхватил из кармана длинный нож и с криком: "Смерть тебе!" - понесся вокруг стола к удивленному человечку. Понесся так расчетливо, чтобы запутаться в стульях и дать себя схватить прежде, чем я добегу до предполагаемого обидчика. Я ревел и бился в сильных руках кочегаров, порезал себе бок и чьи-то руки, но потом успокоился под хор общих увещеваний и объяснений и "простил" невинного. Однако за мной утвердилась кличка "бешеный", и больше меня не трогали! Мне шел двадцатый год, я был один за границей, без родины, без помощи. Стал овечкой, из страха натянувшей на себя волчью шкуру, и носил ее на себе до тех пор, пока под ней не наросла настоящая. Среди волков я рос сначала притворным, а потом истинным волком.

Жизнь лепит из нас людей по своему образу и подобию. А неудавшиеся слепки выходят в брак и выбрасываются в мусорный ящик.

До трех лет я жил с матерью в имении Скирмунта, где родился. Затем моя тетка Варвара Николаевна Какорина приехала и увезла меня в Петербург, где отдала на воспитание вдове гвардейского офицера Елизавете Робертовне де Корваль, - ее муж застрелился из-за карточного долга. Я рос вместе с двумя девочками, Аришей и Аленой. Это была тихая семья, жизнь которой дала трещину, и мое пребывание в ней имело двоякую функцию - я развлекал мать и девочек, а моя тетушка хорошо платила за воспитание. Мне было скучно, и с самых ранних лет я инстинктивно понимал свое положение лишнего ребенка. Позднее мне рассказали, что однажды дамы, пришедшие к Елизавете Робертовне с визитом, при моем появлении в гостиной в один голос воскликнули: "Какой хорошенький мальчик!" Но я очень серьезно поправил: "Не хорошенький, а несчастненький!" - "Кто тебя этому научил, Ди?" - вспыхнула мадам де Корваль. "Я слышал, как вы это не раз говорили обо мне другим дамам". Скуку "тюремной жизни" нарушали приезды моей матери и короткие недели пребывания с нею на Кавказе.

Годы пребывания в Петербурге мне теперь рисуются как розовая, сладкая тянучка, которая досадно вязнет к зубам, а свидания с Осой вспоминаются как свист бича. Чтобы было понятнее, я приведу два примера. Однажды на пикнике нас окружили крестьянские дети и стали издали наблюдать, что делают господа. Я начал смеяться над их босыми грязными ногами и неловкой ходьбой по скошенной пшенице. Мать вдруг вспыхнула: "Не смей смеяться - ты живешь на их деньги! Снимай туфли! Сейчас же! Ну! Носочки тоже!" Я разулся. Мать схватила меня за руку и потащила по колючей стерне. Я заплакал. "Вот тебе, маленький господин. Теперь будешь знать, как ходят по земле бедные люди!" Я этот урок действительно запомнил, хотя мне было тогда лет пять, не больше. Однажды, когда мне исполнилось лет двенадцать, поздней весной мы ходили вдоль бушевавшей горной речки, ставшей вследствие таяния снегов бурной и злобной. Вдруг мы увидели, как две казачки стали вброд переходить с одного берега на другой: сняли постолы, подвернули юбки, взялись за руки и пошли. Молодая несколько раз едва не упала, выпустила руку пожилой, но все же счастливо выбралась на берег. Старушку же течение повернуло и заставило побежать за собой вместе с клочьями пены и корчагами, проносившимися в коричневой ледяной воде. "Быстро! - скомандовала мать. - Лезь в воду! Если ее собьет с ног, она не поднимется! Иди наперерез!" Я замялся: речка была мелкая, по колено, но течение очень быстрое. Удар камня или корчаги по ногам означал падение и смерть. "Ну! Ты что смотришь?!" Я нехотя подошел к воде. "Трус! Где же твоя казацкая кровь?! Вот тебе!" - и она высоко занесла руку, чтобы дать мне пощечину. Я еле успел подать руку пробегавшей мимо меня старухе. Вода доходила ей до пояса. В страхе она вцепилась в руку так сильно, что течение стало разворачивать и меня. Еще секунда - и мы погибли бы оба. "Хватай зонтик!" - услышал я голос матери и увидел над собой ее белое от волнения лицо и огромные глаза. Ухватился за зонт. Стоявшая в воде мать подтащила к берегу меня, а я старуху. На берегу спасенная упала мне в ноги. "Встань, матушка, не унижайся. Это была его обязанность", - небрежно бросила через плечо Оса и с очень барским видом пошла дальше - переодеваться и хохотать вместе со мной и надо мной. И последнее воспоминание, уже юношеское, пятнадцатого года. Мать заведовала санаторием для раненых офицеров. Кадровых уже было мало, но они еще попадались. И вот, помню, подали фаэтон, чтобы отвезти выздоровевшего ротмистра на станцию. Кучер замешкался и уронил с облучка его чемоданчик. Офицер легко стал на ось колеса и стал бить старика по лицу. "Не сметь! Не сметь!" - закричала мать, раздававшая тогда мороженое, и как была в белом фартуке и с ложкой, так и сбежала вниз и ложкой замахнулась на ротмистра. Сначала офицеры, сидевшие за столом, замерли. Потом грянул хохот: "Браво! Браво!" Оса смутилась, но, гордо закинув голову, прошла к мороженицам, стоявшим у бочки со льдом. "Я никому не позволю, господа офицеры, забывать здесь правила культурного поведения и благовоспитанности!" - "Но вы сами забыли, что ротмистр - офицер!" - "А разве воспитанность и звание офицера не совместимы?"

Мороженое было съедено в молчании.

Я все это замечал, многое запоминал. Становлению характера мешало то, что я рос на стыке нескольких социальных классов и всех тех, кто налево, и тех, кто направо, видел не изнутри, а со стороны. Я рос ничьим.

Потом началась война. Мать не была ни монархисткой, ни буржуазной или мещанской ура-патриоткой, и эти годы быстрого внутреннего роста прошли у меня в обстановке критического отношения к действительности, усиленного поглощения книг и одиноких раздумий на берегу моря. Отец регулярно жаловал меня толстыми книгами в дорогих переплетах - это были переводы тяжеловесных немецких исследований об эллинской культуре, Риме, средних веках на Западе, Возрождении, а также русские и французские книги по истории искусств. Читал ли их отец? Не знаю, но я перечитывал по нескольку раз. В тринадцать лет зачитывался книгой проф. Челпакова "Введение в философию". Особенно заинтересовал меня раздел о воле. Я был сыном Осы и, усомнившись в своей твердости, собрал в спичечную коробочку живых козявок всех цветов и видов, закрыл глаза, сжевал и проглотил эту гадость. Примерно месяц меня тошнило от одного воспоминания, но я доказал себе свою решимость и был этим весьма горд. Потом наступила новая полоса - увлечение Достоевским. Меня привлекал Иван Карамазов и его черт. Раскольников показался пораженцем, обреченным на провал, ибо вопрос "вошь я или Наполеон?" уже доказывал, что он вошь.

Будучи сыном Осы, я решил сделать научный эксперимент и ограбить свою тетю со стороны матери. На общественных началах она работала кассиршей в устроенной дамами офицерской "Чашке чая", где не было ни чашек, ни чая, но рекой лилось вино и тратились немалые деньги. Каждый вечер тетушка, сложив выручку в сумку, шла домой в одну из лучших вилл на Высоком берегу. Мне было шестнадцать лет. Я вырезал из обложки черной клеенчатой тетради маску, на полоске бумаги нарисовал Георгиевскую ленту, а поверх нее сделал бронзовую надпись "Ростивлав", надел вместо нижней рубахи матросский тельник, сунул в карман острый финский нож и отправился на кровавое "дело", бормоча себе под нос: "Я покажу этим дуракам, Расколь-никову и Достоевскому, что такое настоящий человек".

Светила яркая летняя луна, южная ночь, как сказал поэт, дышала восторгом сладострастья. Было часа два-три. Я твердо шагал за прыгавшей передо мной на высоких каблучках долговязой сутулой фигуркой. На последнем повороте быстро повернул гимназическую фуражку козырьком назад, так, чтобы виднелась матросская надпись и кокарда; ворот расстегнул и вправил внутрь и показал в треугольном вырезе полосатую тельняшку; верхнюю рубаху всунул в брюки. При лунном свете, по моему мнению, я выглядел настоящим матросом, особенно удачно блестела на лбу золотая надпись. Затем вынул нож, ускорил шаг и схватил тетушку за шиворот, зловеще прошипев: "Деньги или смерть!" Но получилось непредвиденное. Тетушка упала на спину и, прижимая сумку к груди, стала так брыкаться длинными ногами, что подобраться к сумке было невозможно. Вдали появились люди, и я бросился наутек. За кустами, приводя свой костюм в порядок, обнаружил, что маски нет, и вспомнил, что она сползла с лица в то время, когда я бегал вокруг брыкающейся тети. Она меня видела и узнала.

Я притворился больным и несколько дней не выходил из дома, ожидая прихода полиции и ареста. Но слуги закона не являлись, мне надоело ждать, и я выполз на улицу. И столкнулся нос к носу со своей милой Нюсенькой! "Ах, где ты пропадал?! Что здесь было! Какой-то пьяный казак с бородой до пупа напал на меня и хотел вырвать деньги! Я дала в полиции точное описание его наружности, и сейчас этого казака ищут!"

Я был озадачен, сбит с толку, но не разоружен. Наоборот. Подстерег, когда дождливой ночью из "Чашки чая" вышел богатый толстый московский купец Никита Кузьмич Фокин с хорошенькой молодой женой и офицером-лейтенантом, который за ней ухаживал. Я знал, где живет офицер, и ожидал, что он откланяется и уйдет. Но он шел и шел, разогревая мое нетерпение до точки кипения. Мы завернули за угол. Идти оставалось недалеко. Все казалось потерянным. Вдруг Никита Кузьмич оставил жену с офицером, а сам стал отставать и наконец припал к стволу дерева. Потеряв самообладание, я схватил его за шиворот и довольно ловко запустил руку в карман его пиджака. Но дородный Никита по-заячьи пискнул, нагнулся, вывернулся из-под моей руки и с криком "Режут!" как ветер понесся к оставленной парочке, которая уже стояла на крыльце перед открытой дверью. Пролетел в дверь, офицер толкнул за ним его жену, а с порога обернулся и увидел меня, бежавшего за ускользнувшим зайцем на манер глупой и азартной гончей собаки. Все это произошло в несколько мгновений. Подбежав, я остановился как раз тогда, когда офицер выхватил из кармана пистолет. Стоя в дверях, он несколько раз выстрелил в меня, можно сказать, в упор: вспышки огня, казалось, касались моего лица, пули дергали одежду на плечах и фуражку на голове. Потом офицер захлопнул дверь, и я слышал, как он повернул в двери ключ.

Как пьяный, шатаясь и что-то бормоча, я повернул за угол, перешел улицу и сел на бульваре на скамейку. И вдруг почувствовал тошноту. Пройдет, станет лучше, прекратится слюнотечение, а потом вспомню блеск огня - и все начинается снова.

Жажда легкой наживы отсутствует в моем характере. Я не игрок, не любитель лотерей, не вор и не грабитель: в жизни все, что имел, я добывал тяжелым трудом. Поэтому, обдумав происшедшее, решил бросить игру с огнем, и бандита из меня не получилось. Осталось только насмешливое чувство ущемленного самолюбия.

Потом настал день, когда у нас с мамой не оказалось денег для оплаты обеда. Я отправился работать на виноградники. Мужчин было мало, люди были нужны. Я очутился в компании здоровенных молодых девок и, к ужасу своему, обнаружил, что они сильнее и, главное, ловчее меня. Это было ужасно. Я сгорал от стыда. Надо мной открыто не смеялись. Но в их подчеркнутой вежливости я чувствовал сознание превосходства, насмешку и презрение. Да, это было ужасно, впервые я внутренне ощутил свою неполноценность, и моя гордость не могла и не хотела примириться с этим. Я нанялся матросом на портовый катер. Конечно, и там было тяжело. Помню, я принес ящик с инструментами. "Дай рашпиль!" - приказал капитан. Я стою и не знаю, что такое рашпиль, а он не понимает, что могут быть бездельники, которые этого не знают. Произошла мучительная ломка мироощущений, болезненная переоценка ценностей. Самонадеянный слабый интеллигентик медленно, но неизбежно стал превращаться в грубого, сильного, ловкого, недоверчивого и внутренне агрессивного рабочего парня.

Весну, лето и осень семнадцатого года я провел среди рабочих людей, получал от них довольно сильные колотушки и совершенно нестерпимые уколы по самолюбию, но терпел, сжимая зубы, а с началом зимы поступил в мореходное училище и стал учиться сразу в двух средних учебных заведениях. И учился на отлично.

Летом восемнадцатого года я уже плавал на транспорте "Фортуна" вдоль Кавказского побережья в качестве рулевого. Видел немецкую подводную лодку и турецкий эсминец, слышал свист снарядов, направленных "в меня". Привык к бессонным ночам, к тасканию мешков на спине, к матерщине и пьянству, к реву волн, к проституткам. Был удивлен, какой нелепицей представляется интеллигентское существование и все эти Толстые и Достоевские, если взглянуть на них с позиций рабочей жизни. Эти короткие месяцы перевернули все мои привычные представления и понятия. Я вернулся в гимназию и мореходное училище загорелым, плечистым и широкогрудым - и молчаливым: во мне рождался другой человек, и когда в начале следующего года мать подала мне полученный из Петрограда пакет, и я прочел лживые поздравления, что отныне мне предоставляются права на графское Российской империи достоинство, то в голове неожиданно мелькнула испуганная мысль, а как же в следующем году я явлюсь в Новороссийский порт и начну искать себе работу с таким вот идиотским грузом в удостоверении личности? Кто меня примет? Как меня допустят в свою среду матросы? Или идти в рабочие на цементные заводы? Но и там будет не проще.

Любопытно, что ни разу мне не пришла в голову естественная и закономерная мысль: сделать то, что сделали все другие мои одноклассники - пойти в юнкера, надеть офицерские погоны и стать защитником Единой и Неделимой России. Мой товарищ по гимназии, окончивший ее на год раньше, Санька Голиков, сын почтальона, в красивой черной форме корниловского подпоручика однажды валялся пьяным на бульваре. Я постоял над ним в раздумье. Сын почтальона? Гм... Нет, Толстому приличнее быть рулевым... Я гордо поднял подбородок и прошел дальше: с белой армией у меня все было покончено, даже не начавшись! Однако я в своем рассказе забежал вперед.

С опозданием против Петрограда в Анапе утвердилась наконец новая власть: во главе стал фронтовой солдат Протапов, а секретарем у него сделался мой товарищ по гимназии Разумихин, объявивший себя большевиком. Организовался совет народных комиссаров - маленькое интеллигентское правительство, в котором один из учителей стал комиссаром просвещения, кто-то из врачей - комиссаром здравоохранения и так далее. Это было мягкое, я бы сказал, ро

Рекламные объявления:
ООО ЧОП "АЛЬФА-Б" работающее на рынке охранных услуг более 10 лет в связи с расширением клиентской базы приглашает охранников на постоянную работу на объекты в городе Москве и ближайшем Подмосковье.
Телефон: 8 (499) 766-9500
www.alpha-b.ru
Поиск Яндекс по сайту
Внимание! Результаты откроются в отдельном окне!

Отправить заявку на рекламу

 
Rambler's Top100
Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл ФС77-23889 от 31 марта 2006 г.

Адрес редакции: 119034, Москва, Хилков пер., 6
тел: +7 (499) 766-95-00 | Email: info@chekist.ru
© 2002-2013
Союз Независимых Cлужб Cодействия Коммерческой Безопасности
*Перепечатка материалов допускается только с указанием активной ссылки на сайт www.Chekist.ru
*Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов
Реклама:
Написать письмо в Редакцию
Разработка сайта:
Студия ИнтернетМастер

Поддержка сайта:
НПП ИнтернетБезопасность


Создание Сервера: В.А.Шатских